Прорыв в Это

Данная сказка построена на основе выбранных цитат из книги Сатпрема «Гринго».

«Гринго просочился туда.

Он распрощался с жизнью, распрощался с Матерью, распрощался с Рани. Он распрощался с Солнцем и со всеми светилами.
И это было, как Солнце, совсем крошечное Солнце в глубине.
Это было горячо и целостно.
Как солнечный луч в маленькой капле существа.
Оно обладало почти устрашающей плотностью. И было неподвижным.
Все остановилось там.
Тогда Гринго закрыл глаза, он распрощался с Гринго. И внезапно это стало бесконечно спокойным. Он услышал как будто голос ребенка, который произнес в отдалении с такой чистой нежностью и очарованием, звонким, как сама очевидность, тоном, как улыбка в конце: «Все прекрасно.»
И затем больше ничего не было, кроме этой красоты, там.
Это было прозрачно, это было легко.
Это ни о чем не спрашивало, ничего не брало.
Это было.
Это было как любовь.
Чистая. Ни за что. Безо всего.
Это вглядывалось огромными глазами бесконечности.
Это было невинно.
Это не имело формы, не имело размера, не имело величины. Это было просто трепетание, золотистое трепетание, но не из золота; подобное безукоризненной безупречности. И такое легкое, что это было везде, такое прекрасное, что было подобно любви во всем, простой и очевидной: несметное число маленьких золотистых трепетаний, которые увеличивались, высвобождались, чтобы любить везде, обнимать все, танцевать повсюду, бесконечно быть бесконечностью маленьких чистых радостей ни за что, потому что это прекрасно — быть, это очаровательно — быть, и быть еще, и, везде, и всегда. Больше не было Гринго, была уйма маленьких плотных шариков, как будто столько же, сколько и маленьких солнышек радости, которые двигались, увеличивались, проходили сквозь все, улыбались всему, распускались с бесконечной радостью, как если бы это дышало через тысячи пор радости, таяло везде, как миллионы золотистых колибри внезапно выпущенных в ветви вишни.

И Гринго прошел сквозь ткань.
Зазвучал безбрежный золотой перезвон.
Мать была там. Рани была там.
Перед ними находилась золотая дверь.
— Ну хорошо, ты не умер! — приветствовала Она его в своей обычной насмешливой манере. — Ну-ка, сейчас я вам покажу новый мир —О! — не такой уж и новый, он довольно стар, но, в конце-концов, это не заметно.
И рассмеявшись, Она распахнула золотую дверь. Ей не было нужды ее открывать: она отскочила, как пробка из бутылки с шампанским.
— Уф! Мне жарко, — сказал Гринго.
— Это вся ложь, которая прилипла к тебе, — пояснила Мать. «Закон», как говорит Вриттру. Законная и неопровержимая ложь. А теперь раскрой глаза и созерцай!…. С какой стороны ты хочешь начать? С конца, с середины, с начала? Потому что все это — одновременно! Пошли, не корчи такую рожу.
И затем Она принялась хохотать, как-будто Она что-то увидела:
— Однажды я их всех высвобожу, как тебя. Ну и забавные же рожи они скорчат!».

«Они вошли в пространство пьянящего воздуха из солнечного света. Дышать было радостно, идти — вновь означало дышать. Дышало все тело: не только легкие, но и бессчетные маленькие разрастания радости, как будто у каждой клетки было свое особое наслаждение, дышащая, действительно подобная неисчислимому множеству крошечных солнышек, образовавших шарики во всем теле, и какая радость! Тело радости. Гринго слегка подскочил, закрыв глаза, но, может быть, лань подскакивала так же, с этой же радостью, и маленькая бегущая ящерка, и гагара, стоящая на одной лапке тоже, и змея, свернувшаяся спокойным кольцом, все, все… Гринго вздохнул всем телом первый раз за тысячи лет заточения, закрыв глаза, он подпрыгнул в порыве безграничного легкого наслаждения. И потом, ему было не нужно смотреть теми глазами, что проверяет окулист, закрепленными в своей дырке и с ограниченной остротой зрения, там им не было нужды смотреть вовсе! Это было увидено (прожито) всеми, залитыми Солнцем, порами, ощущено бесчисленными маленькими вибрирующими антеннками, которые всасывали воздух и пейзаж, как пестики цветов на деревьях, когда они цветут. И, гоп! Рани взяла его за руку и они оба побежали, как дети нового мира, полями радости.
Мать, улыбаясь, наблюдала за ними.

Они играли, наверное, долго: время было не более, чем вспышкой радости. Это измерялось радостью, и когда они вволю наигрались, это там затянулось, как хорошо закрытый бутон, окутанный своим ароматом. Там этого больше не было ни для кого. Вот так.
— Мать! — воскликнула Рани с раскрасневшимися щеками и растрепавшимися волосами.
— Мы вволю повеселились. Я хочу пить.
— Прекрасно, пей. Они стояли у подножия водопада.
Рани встряхнула головой, поднесла палец к носу с таким видом, как будто хотела сказать… Она погрузила руки в воду, чтобы увериться.
— А Гринго?
И тут же он очутился там, в своей одежде из лыка, опоясывавшей его по бедрам, тоже весь раскрасневшийся. Расстояний не существовало: это измерялось небытием. А как то, чего нет, может существовать? Этого не существует, вот и все. Рани задумчиво почесала в затылке, взглянула на Гринго, но взглянула… может быть, именно так, как облако глядит на дождь, вместе с уймой маленьких капелек внутри?
— Ты красивый, — просто сказала она.
— Что?
Гринго, в свою очередь, оглядел Рани; это была не слишком отличавшаяся от прежней Рани, у нее, как всегда, был чуть-чуть демонстративный вид, и слегка упрямый одновременно, но, внутри нее было нечто от Солнца, как будто немного меду смешали с гранатовым соком, а потом это изменилось, приняло другой оттенок; как раз сейчас это было похоже на пингвина на краю паковых льдов. Она долго пила, потом выпрямилась: «Ах!»

— Мать, расскажи, почему все люди в сетях?
— Ах, малышка! Это старая история… Медики скажут тебе, что все дело в хромосомах.
— А что такое хромосомы?
— Сгущенные привычки. Знаешь, как крот роет себе нору и галереи.
— А Ты не можешь их вернуть в жидкое состояние?
— Могу, но… Захотят ли они выползти из своих нор? Это же галереи искусства, малыш! Это совсем святое. Они начнут кричать. Они тебе скажут, что это совершенно не научно, или совершенно не по-католически целесообразно, или нефизиологично… Не-не-не и не-не-не. В конце концов, это совсем не благоразумно.
— А если бы Ты их сделала безрассудными?
— Надо посмотреть… Послушай, я сейчас тебе покажу, это проще. Сейчас мы запустим пленку в обратном направлении. Заметь, это не то, если бы там было начало и конец, нет, это все времена одновременно, и зависит это от точки зрения. Если Ты заглянешь в мышиную норку, ты будешь внутри этой мышиной норки.
— Значит, надо хорошо смотреть, — сделала вывод Рани. Она запрокинула голову и — Гоп! — в одно мгновение она взвилась в воздух, но больше никто.

— Мать, — задумчиво произнес Гринго, — а что происходит там, вдали, на поляне? Ты ведь и на поляне тоже? Или как? Мать взглянула на Запад, и… Гоп!
Стороны света разделяло лишь время, необходимое взгляду, и это расстилалось во всех направлениях. Восток или Север и Юг или Запад, потому что повсюду, куда ты хотел идти, простирался Север. Мгновенный компас, как у арктической птицы с ее ощущением Севера в тропической лагуне. Это все время был Север, потеряться здесь было невозможно.
Они очутились на поляне, сгущались сумерки, сверчки и лягушки пипа-пипа вновь выводили свои партии в вечернем оркестре. Здесь, как ни странно, Солнце опускалось и затем всходило в другом месте, это было нелогично, и как может Солнце всходить и заходить одновременно? По крайней мере, лишь будучи рассечено на части, один край здесь, другой край там, щель с каждой стороны шара. Что до людей, они определенно были кусочками людей и четвертушек земных меридианов; они взаправду утеряли цельность и округлость мира, который плывет и плывет… в необъятной, легкой зыби вместе с китами и бубенцами звезд. Но в истинном времени Солнце нигде не заходило, а годы не старились, потому что утро — это было всегда утро, как всегда был Север, и всегда — удовлетворение существа тем, что оно собой представляет: если ты не доволен, тебя здесь нет, все просто. Ты возвращаешься в бутон, либо, как Рани, уходишь на цыпочках.

Тем не менее, Гринго нагнулся и подобрал пригоршню земли, чтобы увериться. Она была несомненно земной. Она даже качественно отличалась от прежней: все было очень четким, как будто каждая песчинка, каждая травинка там, внутри, жили своей особенной, жизнью; это больше не было, своего рода, нейтральной массой с крошечными более четкими, бросающимися в глаза, точками: каждая точка была четкой и живой. Гринго огляделся вокруг себя: деревья, амаранты, угасающий розовый шатер неба, и это было таким живым, вибрирующим и исстрадавшимся в то же самое время — ты был всегда внутри, сразу, же. Действительно, Гринго впервые разглядывал Землю, никогда она не была столь насыщенной, чтобы можно было подумать, что каждая частичка заключала в себе свой собственный свет, свой маленький фонарик и свой способ выражать приветствие».

Если будет желание узнать побольше — читайте первоисточник: книгу Сатпрема «Гринго» или пишите.

Рубрика 5. Копилка. Добавьте постоянную ссылку на эту страницу в закладки.

Обсуждение закрыто.