Путь без пути

Данная статья построена на основе выбранных цитат из книги Владимира Лермонтова «Дельфания».

«Поздно вечером я вынес колокол «Владимир» на поляну, повесил его на дуб и негромко позвонил. Одинокие удары тоскливо разносились по окрестности.

А я смотрел на небо и ждал, что оттуда придет ответ, что дальше делать, как дальше жить? Ну, если не ответ, то хотя бы знак поддержки. Изредка ночной серебристый бархат неба, на котором рассыпались звезды, разрезали белые следы метеоритов. Своими обожженными листьями тихо шумели дубы — свидетели моей жизни, моих переживаний. Иногда доносились ночные крики птиц. Жизнь продолжалась, а я не мог найти в ней своего места, своего пути. Как дальше жить и что делать? Вопрос, как саднящая боль, охватывал все мое существо».

«Что делать? Идти напролом? Воевать? Продираться сквозь препятствия? Зачем? Я почувствовал, что окончательно потерял путь, утратил спасительную нить.
Я бродил по лесу по знакомым, родным местам, но не видел ничего. Моя оболочка перемещалась в пространстве, а внутри меня господствовала пустота, как в сыром, мрачном подземелье. Это был как бы я, но и не я. Тоска и отчаяние сжимали своими клещами мое сердце и ничего не помогало: ни молитвы, ни чтение, ни прогулки, ни работа. Все потеряло смысл, все наполнилось кладбищенской пустотой. Мне казалось, что ночь сменяет ночь и рассвет не наступит никогда. Я, потерянный, как зомби, шел по горам, почти не понимая, куда и зачем иду. И таким образом я очутился у своего дуба».

«В тот день я чисто механически уселся под дубом с абсолютной уверенностью, что сегодня у меня не получится отключиться. Я скрестил ноги, глубоко вздохнул и закрыл глаза. Ассоль, которая как тень брела где-то сзади, также уже имела здесь свое место и, зная, что останавливаемся мы здесь надолго, прилегла и принялась вылизывать лапы. Мрачные мысли, как серые облака, заполонили небо моего разума. Никакого просвета и никакой надежды на солнечные лучи. Я силился расслабиться и отключиться, но ничего не получалось. Так сидел я с закрытыми глазами и тяжелым сердцем, как мне казалось, не более получаса. Как вдруг невдалеке послышался шорох листьев, будто кто-то шел. Я вначале напрягся, а потом подумал, что, видимо, это черепаха ползет. Однако шум быстро усиливался, и я понял, что это не черепаха, что КТО-ТО идет по лесу, и самое невероятное, что идет в мою сторону. Я напрягся и попытался встать, но тело мое не подчинялось, будто налилось свинцом и онемело от тяжести. Кровь ударила в виски, сердце бешено застучало, я не понимал, что происходит. Вдруг из кустов вынырнули две фигуры и направились ко мне. Я охнул от неожиданности. Они уже стояли передо мной. Это были два старика, один низкий и полный, а другой высокий, худой, слегка ссутулившийся. Их лица были загорелыми, морщинистыми и добрыми. Только взглянув в их глаза, я успокоился и понял, что у них нет никаких злых намерений.

— Мир тебе, Владимир! — произнесли старики в один голос.
— Кто вы и откуда? — спросил я и вновь попытался встать, но не смог, ибо какая-то сила будто приковала меня к дереву.
— Мы твои друзья, — сказал тот, что пониже ростом, и улыбнулся. — Нечто не узнал?
— Да нет, вы ошибаетесь, я вас вижу впервые, — произнес я.
— А ты приглядись повнимательнее, — подхватил тот, что повыше.
— Нет, — твердо сказал я. — Раньше я вас никогда не видел.
— Не видел! — вместе заулыбались странники. — Каждый день с нами встречался, а теперь не признал. Вот как! — и они посмотрели друг на друга.
Мало того, что все происходящее было нелепо, так и сам тон беседы вовсе завел меня в тупик. Все это мне даже показалось неким розыгрышем, только не к месту и не ко времени такие шутки.
— Я вас не знаю, отцы, — повторил я.
— Ну что ж, — сказал тот, что потолще, — Я — Часовня.
— А я — Колоколица, — сказал худой.

После этих признаний меня пот прошиб. Я пристально вглядывался в их лица, и внутри у меня что-то застонало и похолодело. Бог мой! Вдруг начал понимать я. И ведь, верно, похожи! Да только это разве возможно? Острая, как лезвие, скользнула в моем мозгу догадка: наверное, у меня что-то с головой, может быть, на почве пережитого?
— Нет, Владимир, не волнуйся, — произнес Часовня. — У тебя с головой все в порядке.
Они и мысли читать могут, осенило меня.
— Можем. Но главное, для чего мы пожаловали к тебе, так это сказать, чтобы ты не кручинился и не горевал о нас. Это ведь для людей мы сгорели, а на самом деле нас Господь к Себе забрал. Если сказать по-вашему, по-мирскому, так мы перешли через огонь в другой способ существования — невидимый обычному взору.
— Бессмертный вид у нас теперь, — пояснил высокий странник.
— Мы теперь на небесах, — сказал Часовня. — Нас можно там увидеть, если очами души в небо смотреть.
— Так что живы мы, Владимир, и невредимы, только стали другими. Огонь-то невежество сжигает, а любовь и красоту окрыляет, делает вечной, небесной.
Я старался переваривать услышанное, насколько это было возможно в такой ситуации.

— Что же мне теперь делать? — спросил я. — Как жить дальше?
— А дальше, добрый человек, для тебя начнется новый путь.
— Что же это за путь?
— А путь этот без пути! — приглушенно и таинственно произнес Часовня.
— Как же это понять — путь без пути? — недоумевал я.
— Начало пути, это когда нужно строить вещественные, материальные храмы, чтобы были стены и ученик в них возрастал и мужал. На это время дается и карта, и указания, куда идти, что и как делать. Но как вырастет ученик — стены ему более не нужны, начинается путь без карты, без стен, без указаний. И тогда приходит пора строить внутренний, духовный, так называемый СЕБЕНСКИЙ храм! — торжественно проговорил Колоколица.
— Вот-вот, — вторил ему Часовня. — Вещественные храмы ты научился строить, теперь учись строить духовные — в сердце и в душе своей. Это и есть путь без пути.
— А строить храм в душе своей, — подхватил Колоколица, — куда сложнее, нежели из бревен или камня. Люди-то научились материальному строительству, а вот духовному еще нет. Не всякому под силу такое, но дело это самое главное и важное. Ибо Господу разве постройки ваши нужны? Разве украшения и подношения? Нет! Ему любящие сердца ваши и светлые души нужны — вот что ждет Создатель от людей.
Эти наставления странных старцев настолько поразили меня своей простотой и глубиной, что я не решался что-либо сказать. Их слова будто пелену с глаз моих сбросили и обнажили то, над чем я так долго и мучительно бился.

— А мне уж стало думаться, что, может быть, Всевышний наказал меня. Ведь я так любил вас, а у меня отняли это, — вымолвил я. — Больно это. Очень.
— Не наказывал тебя Господь, — произнес с мягкостью и лаской Часовня. — А выталкивал тебя на новый путь, в новую жизнь. А боли твои и страдания — это боли нового рождения. Женщина в родах стонет и плачет, а потом рождается жизнь — жизнь подлинная, светлая, божественная. И твоя боль, Владимир, — боль потуг, которые выталкивали тебя из прежней утробы в жизнь без рамок, стен, оболочек, в жизнь, где между тобой и Всевышним уже ничего не будет стоять. Где ничто не будет препятствовать воспринимать Его непосредственно.
— Радоваться ты должен! — улыбнувшись, воскликнул Колоколица. — В новую жизнь родился, а он, на тебе — горюет!
— Так как же понять самому-то было? — защищался я, а внутри что-то уже ожило и забило еще маленьким, но все-таки родничком надежды.
— Ничего, ничего. Жизнь твоя только начинается, — торжественно заключил Часовня. — Ждет тебя впереди такое счастье и праздник, что и представить себе не можешь!
— Так что же мне делать, старцы, скажите? Не томите, — умоляюще спросил я.
— Сказали мы тебе все, что нам надобно было сказать тебе, Владимир. О большем нас не спрашивай. Пора нам, — засобирался Часовня.
— Ну хотя бы одно словечко! — взмолился я, испугавшись того, что старцы уйдут, а я чего-то у них не выспрошу.
— Хорошо, — сказал Часовня, приостановившись, тем временем как Колоколица уже почти скрылся в зарослях молодого лесняка. — Запомни имя Иларион. Прощай, Владимир! Мир сердцу твоему, — подытожил Часовня и скоро поспешил за Колоколицей…

Вдруг я открыл глаза и понял, что крепко уснул. Ноги затекли, и у меня не получилось сразу встать. Из-за ствола дуба я выглянул на Ассоль, та безмятежно спала на боку. Вокруг было тихо, изредка доносились птичьи голоса. Значит, это был сон! Как странно, думал я и растирал ноги, в которых тысячи мелких иголочек кололи во все стороны.
Наконец Ассоль подняла морду, посмотрела на меня и потянулась.
— Ну что, Ассоль, выспалась? — спросил я собаку.
А та уже отряхивалась и вертела хвостом, предвкушая поход.
— Пойдем домой. Вот только заглянем на источник и попьем воды.
Впервые за последние месяцы я почувствовал, что с сердца у меня будто камень свалился, и я начал даже шутить. Собака, учуяв игривое настроение хозяина, подскочила ко мне, встала на задние лапы и лизнула в лицо, угодив своим носом прямо мне в губы.
— Тьфу ты! — отплевывался я. — Ну, хватит!
Но ее уже было не остановить. Она бегала вокруг меня, нападала, убегала, потом стала носиться со всей прытью, совершая прыжки через поваленные деревья, зарывалась в сухие листья, оглашая лес радостным лаем.
Жизнь продолжалась, а точнее, начиналась новая. Вот какая, это еще нужно было понять, а самое важное, нужно было уразуметь, что же такое путь без пути…».

«Самое странное, что после необыкновенной встречи под дубом с Часовней и Колоколицей я вовсе не размышлял о невероятности этого происшествия. Для меня гораздо важнее было то, ЧТО они мне поведали, а не сам факт такого необычного события. Ведь в жизни каждого человека случались и более необъяснимые явления, однако весь вопрос в том, как к этому отнестись, на какую полку своего сознания разместить данный эпизод: на полку чуда или на полку — для чего это произошло, чему учит, на что наталкивают меня невидимые, высшие силы данным удивительным вмешательством?».

«Действительно, правы были странники, посетившие меня под дубом, нет смысла бороться за формы, нужно воздвигать внутри себя то, что уже ничья рука не поломает и не осквернит.

Я стал все чаще ходить в лес и старался проходить мимо сгоревших строений без чувства горечи и сожаления. Однако и в лесу я не мог отделаться от прошлого, ведь все тропинки были пропитаны атмосферой того отрезка моей жизни, когда я крепко, а порой до фанатизма цеплялся за форму. Нужно было что-то изменить, необходимо было сделать шаг в сторону с пути, который уже мною пройден и завершен. Но как это сделать? — думал я. Ведь было постоянно такое ощущение, что я двигаюсь по наработанной колее и никак не могу с нее свернуть. Такое бывает зимой на дороге, когда машины накатают снежную колею, потом она замерзнет, и если в нее въедешь, то никак невозможно свернуть в сторону, так как колеса скользят и не могут взобраться на ледяной барьер. Рулишь вправо, а едешь по колее, или вообще можешь бросить руль и тебя будет вести по ледяным желобам.

Начать новую жизнь именно потому и тяжело, что прежде всего нужно сильно оттолкнуться от старого, чтобы началось новое. Однако и новое начинается не сразу, а как бы попадаешь в пустоту, потому что оставил прошлое, но еще не дошел ни до чего. Да и вначале не видно нового, будто проваливаешься в неизвестность и не знаешь, как жить без ориентиров. Все это начинало во мне остро осознаваться и наконец ко мне приходило понимание, что такое путь без пути. И как трудно жить по-новому, когда, как в сказке, надо идти туда, не зная куда, и делать то, не зная что.

Вольно или не вольно, но мои походы по горам, как правило, проходили по одним и тем же маршрутам. Годами нарабатывались эти направления, но теперь я решил пойти куда-нибудь туда, где я раньше никогда не бывал. Это было трудно, потому что мне казалось, что я исходил уже здесь все тропинки, дороги и ничего нового не увижу. Однако нужно было почувствовать себя как-нибудь по-иному, чтобы ничего не напоминало мне о прошлом. Я искал новые пути, и когда пытался свернуть куда-нибудь в сторону, то внутри у меня возникало неодолимое желание вернуться назад, пойти так, как всегда, будто какая-то невидимая сила управляла мною. Но однажды я победил эту силу и пошел по совершенно незнакомой дороге. Она была старой, заросшей травой и заваленной упавшими деревьями. Я ступал сначала с трудом, хотелось повернуть назад и последовать по проторенным дорогам, но я все-таки заставил себя делать шаги в неизведанное, и с каждым шагом мне было продвигаться все легче и легче, а на душе становилось спокойнее и умиротвореннее. Будто я погружался в загадочный, незнакомый мир, и это пробуждало во мне новые, свежие чувства. Очевидно, что за один раз я не одолел эту дорогу, она пролегала по вершинам гор на десятки километров, но каждый день я все дальше и дальше углублялся в неизведанное пространство горных пространств. И каждый раз я чувствовал, что во мне нарождается и крепнет новое, светлое мироощущение, что не все так плохо, как мне казалось прежде, жизнь гораздо больше любых стен, которые я выстроил. Даже если эти стены самые прекрасные и самые просторные, потому как бытие всегда больше и невероятнее, нежели может представить и охватить человеческий разум. Я стал понимать, что в прошлом я познал лишь часть истины, а принял ее за всю. Когда-то эта часть мне казалась бесконечной и великолепной, но потом я вырос и уже не стал помещаться в прежние рамки и нормы. Я вырос, и старая одежда трещала на мне по швам: то, что раньше меня грело, защищало, укрывало от ненастья, сейчас стало душить, давить и угнетать. Нужно было сбросить это ветхое облачение и остаться совершенно обнаженным. А это, видит Бог, как трудно, ведь для этого, требуется великое доверие к Всевышнему, истинная открытость и подлинная искренность.

Разум всегда стремится навязать жизни законы своей логики, старается создать ту или иную схему, план, разложить все по полочкам, как в библиотеке раскладывают книги по разделам. Однако реальная жизнь не может вписаться ни в одну из этих пусть даже самых совершенных схем. Истинное бытие рано или поздно взламывает любые теории и конструкции, как река ломает лед в весеннюю пору, превращая стройный монолит льда в произвольные куски, которые несут бурные весенние воды по своему усмотрению куда хотят и делают с ними что хотят.

Когда я сделал шаг в неизведанное, то мне казалось, что я куда-то падаю, проваливаюсь, и мне хотелось закричать, за что-нибудь ухватиться, позвать на помощь. Но я продолжал падать, и не было никаких видимых опор, подсказок, поддержек. И я понял, что нужно просто привыкнуть к этому ощущению бесконечного парения, что это и есть — путь без пути. Подобно тому, как ручеек пробивается к океану, чтобы с ним слиться, сквозь ущелья и завалы, мимо камней и скал, по лесу и полям. У ручейка нет никакой карты, нет правил, нет знаков, кроме внутренней потребности добраться до океана. Так же как ручей бежит без пути, чтобы объединиться с океаном, так и я должен струиться к Божественному, чтобы слиться с Ним. Нет маршрутов, нет рамок, нет установок, есть лишь только сердце, которое нужно слушать, и душа, которая скажет либо «Да», либо «Нет»».

Если будет желание узнать побольше — читайте первоисточник: книгу Владимира Лермонтова «Дельфания» или пишите.

Рубрика 5. Копилка. Добавьте постоянную ссылку на эту страницу в закладки.

Обсуждение закрыто.